В Гоа вышла книга Васи Караваева «Исповедь психоделической устрицы». Написал он ее в индийской тюрьме, куда его упекли свои же соотечественники — конкуренты по бизнесу. В тюрьме Vasco он провел без малого полтора года и вышел под залог, продав самарскую квартиру и ресторан на берегу океана. Сейчас самолично продает книгу соотечественникам на пляжах и в кафе. Впрочем, ее можно заказать и по интернету. Или, для начала скачать фрагмент: Исповедь психоделической устрицы (фрагмент) (459)

От Автора
«Продолжение — следуещие 35 глав вы можете — заказать у меня. Книга вышла в свет в Гоа. Я выпущен из тюрьмы под залог и ещё долго не могу покинуть Индию. Пишите мне на Vasiliykaravaev@mail.ru или на ф-бук vasiliykaravaev и я вышлю вам продолжение».

Марк Фишер. Капиталистический реализм
Что если бы вы устроили митинг, на который все пришли?

В случае гангста-рэпа и Эллроя капиталистический реализм приобретает форму некоего чрезмерного отождествления с капиталом как самым безжалостным хищником, однако это совсем не обязательно. На самом деле, капиталистический реализм вовсе не исключает некоего антикапитализма. В конце концов, как однажды отметил – не без вызова – Жижек, антикапитализм при капитализме очень широко распространен. Время от времени главным негодяем в голливудских фильмах оказывается «нехорошая корпорация». Ни в коей мере не подрывая капиталистический реализм, такой показной антикапитализм на самом деле его подкрепляет. Возьмем для примера фильм «Wall-E» (2008, Disney/Pixar). В нем изображается Земля, разграбленная и расхищенная настолько, что люди просто неспособны продолжать жить на ней. Нет никакого сомнения в том, что за это опустошение несут ответственность потребительский капитализм и корпорации – или, скорее, одна мегакорпорация, «Bye n Large»; люди же, которых мы наблюдаем в космическом изгнании, оказываются инфантильными и разжиревшими, они общаются друг с другом через экранные интерфейсы, перемещаются на моторизированных креслах и постоянно потягивают неопределенное пойло из стаканов. То есть это картина контроля и коммуникации, сильно напоминающая теории Жана Бодрийяра, в которых порабощение уже не имеет формы подчинения внешнему спектаклю, а, скорее, приглашает нас взаимодействовать и участвовать. Кажется, что аудитория кино сама является объектом этой сатиры – и этот момент заставил некоторых обозревателей правого толка отпрянуть в негодовании от экрана и обвинить студию «Disney/Pixar» в том, что она третирует собственных зрителей. Однако, подобная ирония скорее подпитывает капиталистический реализм, а не ставит его под вопрос. Такие фильмы, как «Wall-E», являются примером того, что Роберт Пфаллер назвал «интерпассивностью»: фильм выполняет за нас наш антикапитализм, позволяя нам бесстыдно потреблять. Роль капиталистической идеологии – не выступать в защиту чего бы то ни было, как делает пропаганда, а скрывать тот факт, что действия капитала не зависят от субъективно принятых мнений. Невозможно представить фашизм или сталинизм без пропаганды, однако капитализм отлично без нее обходится, в некотором смысле ему даже лучше, когда его никто не отстаивает и не защищает. Выводы Жижека в этом отношении остаются весьма полезными. Он замечает:

если понятие идеологии является классическим, то есть предполагающим, что иллюзия локализована в знании, тогда сегодняшнее общество может показаться постидеологическим: превалирует идеология цинизма; люди больше не верят в идеологическую истину; они не принимают идеологические высказывания всерьез. Однако, фундаментальным уровнем идеологии является не иллюзия, скрывающая реальное положение дел, а уровень (бессознательной) фантазии, структурирующей саму нашу социальную реальность. На этом уровне мы, разумеется, как никогда далеки от постидеологического общества. Циническая дистанция является всего лишь способом… закрыть глаза на структурную власть идеологической фантазии: даже если мы не принимаем вещи всерьез, даже если мы сохраняем ироническую дистанцию, мы все равно продолжаем делать их.

По утверждению Жижека, капиталистическая идеология заключается именно в превознесения веры как внутренней субъективной позиции над теми убеждениями, которые мы демонстрируем и проявляем в нашем поведении. Пока мы верим (в наших сердцах), что капитализм плох, мы вольны продолжать участвовать в капиталистическом обмене. Согласно Жижеку, капитализм в целом опирается на эту структуру отречения. Мы считаем, что деньги – это просто бессмысленный знак, не имеющей внутренней ценности, однако мы действуем так, словно бы он был священен. Более того, такое поведение зависит именно от предшествующего отречения: мы можем фетишизировать деньги в наших действиях только потому, что сознательно мы уже заняли ироническую позицию по отношению к ним.

Корпоративный антикапитализм не имел бы значения, если бы его можно было отличить от подлинного антикапиталистического движения. Однако, так называемое антикапиталистическое движение, еще до того, как его напору был поставлен заслон террористическими атаками на «Всемирный торговый центр» 11 сентября, похоже, также слишком многое уступило капиталистическому реализму. Поскольку оно не было способно предложить непротиворечивую политэкономическую модель, альтернативную капитализму, появилось подозрение, что действительной его целью была не смена капитализма, а лишь смягчение его наиболее крайних проявлений; а поскольку же его деятельность все больше приобретала форму инсценированных протестов, не предполагавших никакой политической организации, возникло ощущение, что антикапиталистическое движение сводится к выдвижению серии истерических требований, выполнения которых никто не ждал. Протесты сформировали некий фоновый карнавальный гул капиталистического реализма, так что антикапиталистические протесты, скорее, имеют слишком много общего с такими гиперкорпоративными мероприятиями, как «Live 8», где в адрес политиков было выдвинуто поразительное требование отменить бедность в законодательном порядке.

«Live 8» – это весьма странная форма протеста, протест, с которым каждый мог согласиться, ведь кто на самом деле хочет бедности? И дело не в том, что «Live 8» – это «деградировавшая» форма протеста. Напротив, именно в «Live 8» логика протеста была продемонстрирована в ее чистейшей форме. Протестный импульс 60-х предполагал позицию злонамеренного Отца, предвестника принципа реальности, который (предположительно) жестоко и по собственному произволу отказывает в «праве» на всеобщее наслаждение. У этого отца есть неограниченный доступ к ресурсам, однако он эгоистически и неразумно бережет их, никого к ним не подпуская. Но не капитализм, а сам протест зависит от подобного изображения Отца; поэтому одним из успехов теперешней глобальной элиты стало то, что она уклонилась от отождествления с этой фигурой скупого Отца, пусть даже «реальность», которую она навязывает молодежи, существенно тяжелее, чем те условия, против которых она протестовала в 60-е. В самом деле, разумеется, сама глобальная элита – в лице таких шоуменов, как Ричард Кертис и Боно, – и выступила в качестве организатора «Live 8».

Чтобы вернуть себе позицию реального политического субъекта, требуется, прежде всего, не отворачиваться от нашего включения на уровне желания в безжалостную мясорубку Капитала. При отторжении всего зла и невежества, которые приписываются фантазматическим Другим, мы отнекиваемся от нашего собственного соучастия в планетарной сети подавления. Помнить следует и о том, что капитализм является гиперабстрактной безличной структурой, и о том, что без нашей поддержки он – ничто. Описание капитала, выполненное в предельно готическом стиле, – самое точное. Капитал – это абстрактный паразит, ненасытный вампир и производитель зомби; однако живая плоть, которую он преобразует в мертвый труд, – это наша плоть, а производимые им зомби – это мы сами. В определенном смысле, можно утверждать, что политическая элита – это наши слуги; презренная услуга, выполняемая ею для нас, состоит в отмывании наших либидо, в услужливом представлении нам же наших отвергнутых желаний, но в таком виде, словно бы они не имели к нам никакого отношения.

Идеологический шантаж, который начался с самых первых концертов «Live Aid»*, заключался в тезисе, будто «забота об отдельных людях» может сама по себе прекратить голод, причем для этого не понадобится ни политическое решение, ни системная реорганизация. Нужно просто действовать – вот что говорят нам; о политике следует забыть во имя неотложных этических задач. Принадлежащий Боно брэнд «Product Red» был нацелен на то, чтобы обойтись даже без посредничества со стороны филантропии. «Филантропия – это что-то вроде музыки хиппи, когда сидят, сложив руки», – заявил Боно. «Red – это больше похоже на панк-рок, хип-хоп, тут чувствуется жесткость торговли». Смысл был не в том, чтобы предложить альтернативу капитализму – напротив, приписанные Product Red’у качества «панк-рока» или «хип-хопа» заключались в «реалистическом» согласии с тем, что единственной допустимой игрой в наше время является капитализм. Нет, единственной целью было добиться того, чтобы часть выручки от определенных трансакций шла на добрые дела. Скрытая здесь фантазия состоит в том, что западный консьюмеризм, ни в коей мере не будучи на фундаментальном уровне встроенным в системное глобальное неравенство, сам может его исправить. Все, что нам нужно, – это покупать правильные товары.

Оглавление

Параллельные общества
предисловие: Почему коммуны?

У Маркса есть такая книга «Немецкая идеология». Именно она поссорила и развела его со всеми остальными младогегельянцами. Логика там примерно такая: люди, взятые как общество, как большинство, как массовые коллективы близко не знакомых друг с другом единиц, НИКОГДА не будут способны отказаться от буржуазных иллюзий и НИКОГДА до нужной левым сознательности не дорастут. И никакое воспитательство и просвещение тут не помогут. И это так не потому, что люди мало читают или ленятся думать, а потому, что иллюзии — это главное богатство людей, это единственное, что их примиряет с иррационально организованным общественным бытием. То есть иллюзии — главный компенсаторный механизм, который делает капитализм выносимым. Это могут быть иллюзии религиозные, мистические, художественные, реформистские, связанные с будущим детей и т. п. Иллюзии — это главный капитал капитализма. (Разработкой этого вопроса, кстати, позже детально займется фрейдомарксизм.) «Чтобы избавить людей от иллюзий, нужно прежде избавить людей от положения, требующего иллюзий», а не наоборот («сначала сознательность, потом революция» — это чушь), — делает Маркс вывод. Нельзя никого «довоспитывать» до готовности, это делает Маркса большевиком, а не меньшевиком (хоть и не было еще этих терминов). Что же предлагается? Предлагается взять тех, кто все это понимает, — интеллектуальное меньшинство, без которого капитализм не может воспроизводиться, но которое от иллюзий капитализма свободно максимально (хотя и не полностью), — и объединить это меньшинство (внимание!) не с самыми сознательными, не с самыми ответственными, не с самыми чуткими и добрыми, не с самыми образованными, не с самыми… какими-то еще, а просто с теми, кому нечего терять, у кого нет почти никакой собственности, с теми, кто готов к файтингу, потому что жизнь не особо сладкая и ценить ее слишком сильно не за что, а вот попробовать перевернуть ее с головы на ноги стоит. И этот альянс (относительно свободные от иллюзий интеллектуалы + те, кому терять нечего, пролетарии) и есть Интернационал — оружие революции. И революция эта только и создает (но не гарантирует) условия, в которых может возникнуть массовая сознательность и свободное от иллюзий понимание себя и истории. И потому революция делается вопреки воле и сознанию большинства людей, неизбежно противящихся ей, ведь их сознание сформировано прежней системой и с этой системой их примиряет. И потому дождаться «созревания толпы» невозможно, а возможно только выдернуть из башни нижний блок, чтобы всё посыпалось, и потом начать строить совсем другую и с другими целями.

Или совсем просто: между сохранением привычных с детства иллюзий и участием в революции большинство людей всегда выберет сохранение иллюзий, и именно потому революция должна произойти против воли и ожиданий большинства, хотя и для большинства. Другой вопрос, что это за меньшинство, которое способно и будет организовывать революцию? Маркс видел его как альянс интеллектуалов и рабочих. Мао рассчитывал на третий мир (в планетарном масштабе). Маркузе ставил сразу на всех «не вписывающихся» в буржуазную рациональность и пристойность. Братья Стругацкие писали фантастические романы («Гадкие лебеди») о том, как генетически мутировавшие интеллектуалы (мокрецы) похищают детей, готовят их к новой жизни, устраивают революцию с помощью тайных супертехнологий, самоуничтожаются как ненужный «мост» между старым и новым миром и оставляют подготовленных к коммунизму детей в одиночестве. В этом тексте у Стругацких уже есть намёк на альтернативный выход — загородный монастырь мокрецов.

А теперь ВНИМАНИЕ! В отличие от Маркса и многих его последователей, у нас есть наглядный опыт того, чем подобные насильственные, «против воли большинства, но для большинства» революции заканчиваются. Совком — как торжеством бюрократии, которая в каждом новом поколении только деградирует и становится дальше от первоначального революционного проекта. Замаскированной реставрацией капитализма заканчиваются, потому что большинство не было готово отказаться от прежней системы, и насколько получается, настолько большинство воспроизводит старый порядок под новым именем. Где же выход? Он был предложен еще во времена Маркса, точнее — задолго до Маркса. Еще точнее, он был известен всегда. Выход — это коммуны, общины, артельные кооперативы, альтернативные поселения, добровольные сегрегации. Нужно отказаться от садистского высокомерия, свойственного интеллектуалам, и признать: если кого-то устраивает капитализм, рынок, корпорации, тотальный спектакль, люди имеют на всё это полное право. В конце концов люди всё это называют другими, не столь обидными именами и принимают. А несогласные не имеют права всю эту прелесть у людей насильственно отнимать: всё равно не выйдет. Зато у несогласных есть право обособляться в группы и вырабатывать внутри этих групп другую реальность. Настолько другую, насколько захочется и получится, а не настолько, насколько какой-нибудь философ завещал, пусть даже и самый мною уважаемый.

Маркс, конечно, критиковал добровольные сегрегации «изоляционистов» и «утопистов», считая их историческим курьезом, бесперспективным эксцессом, чудачеством на обочине развития народов, классов и производственных отношений.

Для него любая добровольная сегрегация, как бы далеко там не зашли в равенстве и самоуправлении, это всегда «коммунизм нищеты» и «коммунизм аскетов». А такой «коммунизм» для Маркса еще хуже капитализма. Потому что в нем воспроизводится состояние не ПОСЛЕ частной собственности, когда общество способно создать столько всего качественного, что никому «лично», то есть конкретно для себя, ничего не нужно, никто не боится ничего потерять и всем доступны безграничные возможности. Наоборот, в «коммунизме бедности» люди скатываются к состоянию ДО частной собственности, когда их небольшой коллектив располагает столь скудными средствами и возможностями, что делить людям почти и нечего, когда они тотально втянуты в элементарную работу простейшего выживания и сил для творчества не остается, да и внешнего спроса на творчество нет, когда личность стирается, и мы имеем «братскую семью» упростившихся, неоригинальных и уработанных людей, неизвестно зачем добровольно вернувшихся к отношениям на уровне первобытной общины, то есть к таким отношениям, в которых самостоятельная личность вообще не возникает и неизбежна архаизация сознания. Грубое упразднение частной собственности еще не есть творческое освоение собственности. В режиме «коммунизма аскетов» такое упразднение, по мнению Маркса, отрицает личность и губит талант. Кто же прав?

ОГЛАВЛЕНИЕ

Богемно-политические коммуны, возникавшие по всей Европе с конца 1960-х, были очень недолговременны. Как долговременные они, впрочем, никем и не планировались. Зато они были очень интенсивны как уникальный опыт других отношений и экспериментов по реализации репрессированных семьёй и обществом сторон личности. Многим небезынтересным людям они обеспечили полезные «стартовые впечатления» и вообще задали дальнейшую траекторию жизни немалому числу «мечтателей шестидесятых».

Идеология этих коммун чем-то напоминала позднейшую теорию «фанки-бизнеса», согласно которой нет никакой нужды создавать многолетние компании с большим штатом сотрудников, это гарантирует массу лишних проблем и расходов, достаточно организовывать небольшие творческие группы для решения конкретных задач, их легко упразднять и в новом виде собирать опять под новую задачу. У «новых левых» были те же идеи: добровольная сегрегация в конкретной форме сохраняется столько, сколько нужно участникам, из неё всегда можно выйти, чтобы вернуться в большое общество, перейти в другую общину или создать свою собственную. Фриц Тойфель отрепетированно блевал на стол следователя во время допроса и слушал потом свой приговор в суде, встав на голову, иначе ему не было понятно обвинение. В общей сложности он провёл 8 лет в тюрьме. Почти всё в своей тогдашней жизни Тойфель успевал сделать «одним из первых». Он и его товарищи по коммуне, сводя с ума полицию, брали ответственность за случайные пожары в супермаркетах и рассылали по редакциям кудряво написанные предупреждения о несуществующих бомбах. Готовились забрасывать пакетами с бисквитом вице-президента США и других империалистических политиков и вообще быстро заслужили титул «главных шутов внепарламентской оппозиции» в Германии. Чем запомнилась «Коммуна-1», возникшая первоначально на Штутгарте-плац? Тортометание + разбрасывание провокационных листовок из гроба (гроб с Тойфелем внутри вносили в какое-нибудь приличное и не слишком охраняемое собрание) + групповой секс во время служб в церквях. Крайне авангардная политическая клоунада, самовыражение и экстравагантность за пределами допустимого и «совместимого» с буржуазной нормой. Такое поведение транслировалось вовне, когда коммунары совершали свои вылазки «в общество», на чуждую им «территорию системы». «Акции свяжут нас крепче», — говорил Тойфель. В среде левых и сейчас принято спорить, кем считать этих «активистов нерасчленимого бытия»: политическими художниками? Художественными политиками? Революционным театром? Они стали для западных левых чем-то вроде «кружка» (бытового общежития) Чайковского для русских народников и эсеров. «Коммуна-1» и её аналоги — уже давно легенда, школа и уникальный опыт, обсуждать и вспоминать который есть правило хорошего тона для многих интеллектуалов и художников, включая тех, кто никогда там не был или вообще родился намного позже.

Кроме Тойфеля «Коммуну-1» организовали Райнер Лонгханс и Дитер Кунцельман. Внутри коммуны было несколько больше предсказуемости и порядка, чем транслировалось вовне: дискуссии, политические доклады, круговая критика, игры в свободные ассоциации или в вопросы, на которые нельзя не отвечать, насколько бы «интимными» они не были, и, конечно же, групповой секс, который так притягивал и интриговал прессу. На первый план выходило взаимное воспитание на пути отказа от эгоизма, туалеты без дверей, все всегда в общем пространстве на виду у всех, доступ всех ко всем и всему во всех смыслах. Степень и формы «максимального обобществления» вызывали частые споры, особенно со стороны девушек.

Изначальное ядро коммуны — десяток немецких левых интеллектуалов плюс столько же менее известных девушек — «группиз». Тогда у крайне левых теоретиков были свои «группиз», как у рок-музыкантов, но поменьше числом.

Приветствовалась и буквализация слова «коммунио» как «общего тела» или фантастической мечты о преодолении частных границ своей телесной приватности. Одной из целей группы было «максимальное обобществление»: все владеют всем и ко всему имеют доступ, в некотором смысле владеют друг другом. На территории коммуны каждый обладает остальными. Велись неомарксистские дискуссии на темы: с чего ты взял, что твоё тело — «твоё»? Кто такой «ты» и кем/когда «ты» сформирован? Что такое «твоё»? Иллюзия, согласно которой тело «твоё» и ты можешь им распоряжаться, объявлялась некритичным переносом на себя частнособственнических представлений, на которые опираются капиталистические отношения. В «Коммуне-1» хорошо знали авторов, которые позволяют камня на камне не оставить от той индивидуалистической «субъектности», на которой держится так называемый «человек» с его «правами», собственностью и притязаниями. Эта иллюзия, во-первых, отрицалась школой Маркса:

«человек» продиктован классовым положением и ролью в развитии производственных отношений. Во-вторых, она отрицалась психоаналитической школой: «человека» ведёт бессознательное, и он, как правило, не знает и не хочет знать правды о себе, своём происхождении, внутреннем устройстве и своих мотивах. В-третьих, эта «главная иллюзия капитализма» отрицалась структурной лингвистикой: «человек» лишь реализует те комбинаторные возможности, которые изначально заданы в системе языка. В-четвёртых, иллюзия «цельной человеческой личности» отрицалась феминистской школой: «человек» задан как биологическими склонностями, так и с детства навязываемой «гендерной ролью» в сценарии поведения, рекомендуемого семьёй, школой, прессой и боссом.

На фоне всей этой критики (точнее, самокритики) «отдельного человека» отказ в сексе товарищу по коммуне осуждался и переставал быть «личным делом». Девушки или юноши из «недотрог» быстро становились нежелательными, уходили сами или изгонялись общим голосованием. Однако число молодых людей обоего пола, желавших пожить в коммуне, всегда было намного больше тех, кто покидал её. Для многих это был интересный эксперимент — взрывная смесь крайнего анархизма с крайним тоталитаризмом: хеппенинги, нападения на полицейских, групповая психотерапия, документальный театр, медитация, «круговое обучение» и полное обладание друг другом.

Сначала «Коммуна-1» размещалась по пустующим квартирам знакомых. Одно время они жили у Гюнтера Грасса, например, потом перебрались на заброшенную фабрику. Фактически левая немецкая интеллигенция кормила этот передвижной цирк, делегировав ему самые экстравагантные и скандальные формы протеста и сопротивления. Другим источником средств была «разводка буржуазной прессы». Активисты «Коммуны-1» любили сдавать за деньги жёлтой прессе эксклюзивный материал и интервью о новых своих акциях, оргиях и вообще бесчинствах и безумствах. Чаще сведения эти были выдуманные или весьма преувеличенные, но зато полученные журналистами «из первых рук». Коммуне довольно легко удавалось манипулировать своим медиапортретом, извлекая сразу финансовую и символическую выгоду. Они не стеснялись давать платные интервью, с удовольствием вкладывали в общий бюджет гонорары некоторых богемных звёзд, для которых было ни с чем не сравнимым приключением пожить пару-тройку дней в условиях «абсолютного коммунизма», когда тебя принимает и включает в себя большая семья — она же арт-сообщество, она же политическая активистская группа и ещё что-то, не имеющее названия в обыденном языке. Даже если ты провёл там всего несколько дней, это, как правило, отбрасывало отблеск на всю жизнь.

Более серьёзные левые из троцкистских и маоистских кружков критиковали «общину Тойфеля» как «непроизводящую». «Мы производим революцию», — бесхитростно отвечал Тойфель, когда его спрашивали, какая от коммуны польза остальному человечеству.

«Коммуна-1» продержалась полтора года. Столько же обычно существовали и её ближайшие аналоги, организованные энтузиастами, соблазнёнными первоначальным примером. В Западной Германии это была «Коммуна Виланда» и «Коммуна-2», в которой было больше психоанализа и политики, нежели секса и молодёжной контркультуры. Тогда подобные «острова социального инобытия» появлялись по всей Западной Европе, и многие из них стали инкубаторами «городских партизан» (RAF и других левацких групп вооружённого подполья). Это называлось «перейти на следующий уровень свободы и борьбы». Стандартный сценарий: молодой человек уходит из семьи в коммуну (обычно при этом остаётся в прошлом учёба и работа), там переживает опыт «свободной от капитализма» жизни и антиавторитарного творчества, из коммунаров переходит в состояние «герильерос», то есть нелегального боевика, объявившего войну Системе и мечтающего превратить весь мир в подобие своей коммуны. Впрочем, после опыта коммуны можно было, конечно, стать и художником, актёром, политическим журналистом или экологическим активистом, но такие сценарии всё чаще воспринимались в самих коммунах как «половинчатые». Это длилось вплоть до разгрома вооружённого подполья европейских левых на рубеже 1970—1980-х.

Тойфель не унимался и после смерти. Торжественно похороненная урна с его прахом была выкопана ночью и переехала совсем на другое кладбище, а точнее на могилу к другому лидеру крайне левых — Руди Дучке.

Годар в «Китаянке» показал более мягкий французский вариант — парижскую коммуну маоистов в 1967 году, но и там мы видим нечто очень похожее: театральные экспромты в духе Брехта, террор (покушение на советского писателя Шолохова), философские споры о Сартре и «Анти-Дюринге», самоубийство впавшего в отчаяние активиста и неклассические лекции по истории кино.

Все будет плохо

«Грядущее восстание»: угрозы как обещания

«Грядущее восстание» Ультракультура 2.0, 2011

Пятьдесят лет отделяют эту книгу, написанную анонимным «Невидимым комитетом», или «Комитетом 11 ноября», от «Революции повседневной жизни» ситуациониста Рауля Ванегейма. Сходства между двумя трактами так и лезут в глаза. Опять всеразъедающая, как кислота, разоблачительная левацкая критика всего современного западного капиталистического общества вообще, и — это важно — опять отправной точкой атаки выбран индивидуум, его личные переживания и страдания. Опять ссылки на «реакционных» и просто откровенно правых мыслителей, которые наверняка скандализируют правоверных левых. У Ванейгема это были Розанов и Кьеркегор, здесь — Шмитт и Хайдеггер.

Опять апология криминала: «Те, кто встал на путь преступности, находят в нем меньше унижений и больше отдачи, чем в уборке помещений, не сложат оружие, и тюрьма не привьет им любовь к обществу». Ну, любят левоанархисты, тем более французские, уголовников, что тут поделаешь. Вновь апология уличных бунтов — благо со времен Ванейгема явление это только прибавило в актуальности, масштабе и частоте, особенно во Франции. Наконец, стиль французской интеллектуальной литературы, который, вне зависимости от особенностей перевода, не спутаешь ни с чем: «Увесистая очевидность этой агрессивной угрозы». И пронизывающая все это насквозь угрожающая эсхатология.

И вновь, как в «Революции…», да не только в ней, но и во многих других левых сочинениях,

знакомая неубедительность там, где речь заходит о конструктиве, а точнее в данном случае сказать — деструктиве, то есть конкретных проектах революции, подрыве старого общества и создании нового.

Но пока речь идет о критике, «галльские» «критические мыслители» традиционно «в форме»: точны, остроумны, афористичны, проницательны. Эта часть состоит из семи глав, названных семью кругами (понятно чего). У Маяковского была четырехступенчатая формула бунта: «Долой вашу любовь. Долой ваше искусство. Долой вашу власть. Долой вашу религию». Приблизительный аналог этого можно усмотреть и здесь, только объекты атаки более детализированы. В каждом из «кругов» «Грядущего восстания» авторы констатируют (радуются ему?) распад одного из столпов миропорядка. Сначала собственно человеческого «я», затем всех форм социальной общности, потом производительного труда. Четвертый круг — глобальная ложь экономики, пятый — смерть города и деревни в их традиционном понимании, шестой — удар по современному истероидному экологизму («бей, не жалей», сказали бы мы) и, наконец, седьмой круг ада — ожидаемый приговор всей существующей цивилизации. Это уж у левых так заведено, они не мелочатся. «Весь мир до основанья, а потом…»

С этим «потом» столь же ожидаемые проблемы. Спору нет, идеи об организации коммун (они же революционные ячейки), изложенные во второй и гораздо меньшей по объему, чем критическая, части книги, любопытны. Однако, как нам кажется, даже читатель левых убеждений вынужден будет признать, что «над этим еще работать и работать».

Возвращаясь к параллели с «Революцией повседневной жизни», следует отдать должное «Восстанию». Оно, во-первых, гораздо доходчивее и понятнее написано, а во-вторых (и это связано с «во-первых») гораздо больше говорит о реальных социальных проблемах и меньше парит в метафизических воздусях. Хотя сохранены темперированный слог и интонация высказываний. На первый взгляд эти высказывания предстают безжалостными констатациями, мужественно, хладнокровно выговариваемой «последней правдой». Но если прислушаться, то

можно услышать, что это произносится всегда несколько навзрыд, как бы на грани перманентной истерики: «Сегодня наш запас иллюзий исчерпан, мы коснулись дна, мы банкроты, если не должники. Зато вот что мы поняли: экономика не в кризисе, экономика — это и есть кризис».

Хотя в целом книга, конечно, левая, правые элементы прорастают в тексте постоянно. Так, во второй главе авторы сетуют на разрушение всякой «укоренности» среди французов, которых централизованная, унифицированная бюрократия превратила в «мигрантов», в «чужаков», а атомизация и индивидуализм разрушили все прежние общности. Или вот эта мысль: «Запад пожертвовал собою как особой цивилизацией, чтобы восторжествовать в качестве универсальной культуры». Выводы из нее, конечно, можно сделать разные, но с самой констатацией согласятся все те, кто горюет по старой Европе.

Антон Семикин

Каспаров.ру

Обсуждение «Грядущего восстания» состоится завтра, в субботу 10 сентября в 19:00. Место проведения ярмарка независимых книжных издательств «Свободная Площадь». Участие открытое.

Лекторий Политехнического музея, книжный магазин «Циолковский» и издательство Ad Marginem представляют

Книги переживают непростые времена – в глобальном супермаркете развлечений их разместили в отделе для фриков. Став одним из товаров, книги, похоже, перестали быть товарищами. “Какой читалкой вы пользуетесь?” – кажется, этот вопрос сегодня важнее вопроса “Что вы читаете?” Наша цель – доказать обратное.

Организуя книжную ярмарку в Политехническом, мы хотим опереться на его genius loci – дух свободы, обретаемой через знания. Мы стремимся к кооперации автономных групп и сообществ, действующих по принципу DIY. Наша задача – собрать для живого общения различные городские субкультуры, объединенные разве что принципами самоорганизации и книгой, как главным общим знаменателем. Мы не развлекаемся, а живем, общаемся, выдумываем книги вместе с вами, хотя читаем их в одиночку – каждый свою. Книжная торговля в нашем понимании, и вообще обмен вещей на деньги не более чем метафора коммуникации. Каждый участник ярмарки предлагает свое мероприятие и свои предметы (продукты своего труда) на продажу. В основе ярмарки лежит два главных принципа. Во-первых, торговля и общение без посредников – нас не интересуют те, кто просто перепродает чужой продукт или книготорговые компании, накручивающие 100 процентов. Во-вторых, — демократичный ценовой режим, price control, делающий книгу максимально доступной для тех, кому она действительно нужна. Помимо новых книг на ярмарке будут представлены издательские стоки, журналы, пластинки, комиксы, самиздат, у нас будет большой букинистический отдел и представительная подборка детских издательств.

Все время ярмарки будет звучать винил, а также проходить встречи с авторами, переводчиками, поэтами, лекции и дискуссии, вечерами мы будем показывать кино и видео-арт. Любой желающий сможет подойти к микрофону и рассказать о книге, которую он прочел или купил. Мы приглашаем людей выйти на улицы не для того, чтобы совершить акт потребления, а для того, чтобы вспомнить, что ярмарка всегда была местом обмена информацией, эмоциями, местом общения, а не обогащения, также как и книга всегда была не столько товаром, сколько другом, советчиком, источником знаний и других оптик зрения. Новая площадь – не только географический адрес, а новая площадка, агора, книжный гайд-парк. Приходите, будет интересно.

Время работы:
9 сентября, пятница 15.00-22.00
10 сентября, суббота 12.00-22.00
ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ

Подробности и обновления: http://indie-book-fair.livejournal.com/

Площадки:
Ярмарка и концерты: Двор Политехнического музея, Новая площадь, д. ¾
Лекторий и Магазин «Циолковский», Политехнический музей, 7д подъезд

Контакты:
Телефон для справок: 628-64-42, (499) 763-35-95
info@admarginem.ru, kupriyanovba@gmail.com

Партнеры:
«Фаланстер», «Большой Город», DiG, УльтраКультура 2.0, Берроунз/Медленные книги, Bookmate

Завтра, в рамках независимой книжной ярмарки состоится презентация книги «Параллельные общества». Книга является своего рода путеводителям по коммунам и автономным поселениям, начиная с древних Ессеев и кончая контркультурными коммунами современности. Рассматривая историю добровольных сегрегаций автор, выявляет ряд типичных тенденций и проблем преследовавших коммунаров на протяжение веков.

В качестве затравки публикуем одну из глав книги.

ДРУГОЙ КОММУНИЗМ?

Пятьсот  лет  назад  в  захваченном  анабаптистами  городе  Мюнстере, переименованном  ими  в Небесный  Иерусалим,  всем  жителям  было  приказано снять замки с дверей и ворот, а все ключи от этих замков сложить огромной кучей перед ратушей. Из этих ключей новая власть постановила выплавить колокол, который своим голосом возвестит отмену денежного обращения и начало конца света. Теперь любой человек мог открыть любую дверь и остановиться на ночлег в любом доме.  Город отделился от власти Папы и от власти всех королей. Он должен был стать местом возникновения  нового  мира  под  новыми  небесами.  Слова «свое»  и  «чужое»  были  запрещены.  Литейщики отказались  лить  из  ключей  колокол,  потому  что так  вообще-то  не  делается,  получится  какой-то скверный сплав, никуда не годный. Однако их заподозрили в связях с папским престолом, предавшим  Христа,  с  королями,  изменившими  своему долгу,  и  вообще  в  маловерии.  Кого-то  сразу  казнили,  остальные  быстро  согласились.  Расчет  был на чудо. Но новый колокол звучал отвратительно, дребезжал и вместо величия и очищающего души страха  господнего  вызывал  в  этих  самых  душах смех и сомнения в близости суда и правильности революционной  анабаптистской  власти.  В  итоге колокол молча стоял на центральной площади как некое напоминание о приблизившихся последних днях финального суда.

Это  была  одна  из  последних  попыток  создать большую  религиозную  сегрегацию,  автаркийно (то есть на самообеспечении) существующую вопреки «сильным мира сего». Но, учитывая, сколько   мюнстерская   власть   провела   экономически «уравнительных» решений (например, при «перекрещивании» было вычислено, что женщин в городе несколько больше, чем мужчин, и официально были разрешены гаремы, чтобы осчастливить всех  жителей  без  исключения)  и  социальных  запретов  в  пользу  полнейшей  справедливости,  это был  и  один  из  первых  коммунистических  экспериментов  по  созданию  иного  и  нового  общества рядом с «уже обреченной» старой цивилизацией.  Основные ошибки все те же: расчет на скорый конец  света  и  близкое  мировое  преображение,  то есть на глобальную революцию внутри бытия, на изменение  всех  физических  и  природных  законов.

Мюнстерский коммунизм был режимом чрезвычайной ситуации — неустойчивый, временный, не  предназначенный  для  воспроизводства.  Это была  воспитательная  диктатура  последних  времен: пища в общественных едальнях выдавалась всем  желающим  без  расчета  оставшихся  запасов или ближайшего урожая. В этой радикальной сегрегации не было добровольности. Конечно, большинство  жителей  города,  распропагандированные  анабаптистскими  проповедями,  сочувствовали этой версии христианства, однако, никто не спрашивал, готовы ли люди снять замки со своих дверей  и  впускать  в  дом  любого  нуждающегося, как хозяина, нравятся ли женщинам гаремы и легко ли гражданам обходиться совсем без денежных единиц. Коммунизм вводился сверху.  Похожим образом пытались отделиться от католической власти и королевской Европы гуситы и табориты. У них вообще была классическая коммунистическая схема: сначала появляется проповедник и теоретик (ректор университета Ян Гус), идеи  овладевают  массами,  потом,  когда  проповедника  казнили,  возмущенные  последователи создают партизанские отряды и начинают народную  войну.  Из  этих  самых  масс  выдвигается  харизматичный революционный лидер (Ян Жижка), который отделяет «своих» от всего мира и против этого  греховного  мира  объявляет  священную  войну.  После  героической  смерти  лидера  все  разваливается, восстанавливаются прежние отношения, врагам удается экспансия извне. В гуситском Таборе Папу считали антихристом, над «дьявольской»  властью  всех  королей  смеялись,  а  всякое «свое»  имущество,  чтобы  остаться  в  городе,  (или войти в него) гусит должен был сначала признать общим.

Ян Жижка

Одноглазый экстремист Жижка любил наглядные  доказательства  того,  что  именно  такой  порядок  угоден  Богу.  Когда  крестоносцы,  ведомые королем  Сигизмундом,  подступили  вплотную  к гуситским  землям  у  реки  Сазавы,  Жижка  предложил опытным путем выяснить, на чьей стороне господь. Он вывел на лед своих легко одетых мужиков с вилами и косами, а крестоносцы в латах со своей стороны проломили лед и пошли на дно.  «Посмотрите  на  них,  их тянут  вниз  их  смертные грехи. Никогда не победить им вас, свободных духом и вернувшихся в рай!» — кричал Жижка своим людям в восторге. По другой версии, правда, еще накануне на вражеской стороне гуситы вморозили глубоко в лед цепи и веревки, и когда крестоносцы оказались там, эти цепи потащили на себя, ломая лед  и  топя  противника,  специальные  колесные машины на конной тяге, которые были спрятаны в  зарослях  на  берегу.  То  есть  «воля  господа»,  как в театре, изображалась с помощью созданных гуситским разумом машин. Если дело обстояло так, то  гуситское  руководство  еще  ближе  к  коммунистическим проектам будущего, чем принято считать: расчет на технологический перевес и пропагандистское шоу, цепляющее религиозные ожидания  широких  масс.  Согласно  гуситскому  учению, «Мессия»,  который  придет  в  последние  времена, чтобы  спасти  праведных  и  судить  грешных,  это вовсе  не  конкретное  лицо  в  образе  человека,  но целая   революционная   армия   «вернувшихся   в рай»,  массовое  движение  с  никем  не  ограниченными полномочиями. «Мессия» на глазах превратился в «миссию».

Это   ошибка   всех   будущих   принудительных и  уравнительных  коммунистических  проектов: всех научить жить правильно с завтрашнего дня, а кто откажется, заставить жить так же правильно, «как  было  у  нас  в  коммуне».  Очень  многие  «выпрямители  человеческой  природы»,  готовые  без колебаний  умирать  сами  и  убивать  других  ради своей идеи, получили опыт «правильной жизни», то есть видели ее своими глазами в общинах, тайных обществах, кружках учеников и монастырях, объявленных  «еретическими»  и  «подрывными».  Элементарная логика  подсказывала  им,  что  правильные отношения, которые были основой в закрытых от мира добровольных сегрегациях, легко распространить на все общество, для этого достаточно  нескольких  репрессивных  усилий  против упорствующих.  Но  именно  этот  шаг  оказывался невыполнимо сложным, и все разваливалось в который раз. Отказавшись от добровольности, коммунистическая   утопия   проигрывала,   оставаясь утопией и достоянием микроколлективов.  Похожим образом Ленин пытался перестроить сельское  хозяйство  на  основе  коммун,  что  было очень быстро свернуто уже к 1923-му году, то есть к  началу  нэпа,  как  неэффективное  и  преждевременное  решение.  Дело  не  в  «преждевременности», конечно, а в том, что никаких коммун нельзя создать сверху, декретом и штыком. Это противоестественно.

Так появилось два коммунизма. Относительно реальный, растущий снизу, коммунизм  добровольных  и  небольших  сегрегаций, локальных  сообществ. И постоянно срывающийся, требующий репрессий  и  фарисейского  приятия  желаемого за   действительное коммунизм массовых движений и больших обществ. Эта двойственность

видна уже в самом применении латинского слова communio. В Средние века оно означало единство в причастии и вечной жизни всех верующих, общую сакральную трапезу, превращающую общину в коллективное тело Христа. И уже тогда это единство и «общее тело» трактовалось двояко. С одной стороны, можно считать, что вся Церковь, все крещеные люди становятся единым организмом с общей судьбой в момент причастия. В такой оптике скрыт  авторитарный  массовый  коммунизм  «революций  сверху».  С  другой  стороны,  можно  считать, что таинство причастия объединяет в единое тело только эту конкретную общину собравшихся в этой церкви и живущих вокруг нее людей, хорошо знающих друг друга и всегда готовых друг другу  во  всем  помочь.  В  таком  понимании  кроется будущий  пафос  небольших  братских  общин  и  их «эксперименты  снизу».  «Коммунио»  это  община конкретной  церкви  или  вся  церковь  как  единая община?

СВОИ 2000, Ультракультура 2.0 и Киберсекта представляют презентацию книги «Параллельные общества» Сергея Михалыча.

«Параллельные общества» — программный текст «Движения за добровольные сегрегации» — одного из приоритетных проектов творческого объединения «СВОИ 2000» нашумевшего этим летом фильмом «Шапито-Шоу». В анонимном письме говорится: « Это библия заДоС, ее первый том: „ЗаДоС. Истоки.“ В дальнейшем мы планируем реализовывать свою утопию, а вместе с тем писать новый завет задоса: „ЗаДоС. Жизнь.“ …» Автор книги — марксист Сергей Михайлович, мифический персонаж,  о котором трудно сказать точно, существует ли он на самом деле. По одной из версий — это реальный человек, послуживший прототипом героя фильма «Шапито-шоу», он живет где-то в глубине Сибири, глубокой духовной жизнью и лишь наездами бывает в Москве. По другой версии — Сергей Михайлович вымышлен полностью, а книгу от его имени написал кто-то из «своих», возможно даже сам Лобан. Выяснить это не представляется возможным. СВОИ 2000 заявляют, что не согласны со всеми выводами, которые делает автор, но считают, что все, кто планирует вместе с ними участвовать в строительстве сегрегаций и планировании затеваемого ими нового мира необходимо прочитать этот текст.

В рамках презентации СВОИ 2000 расскажут зачем, от кого и как они хотят сегрегироваться. А так же представят проект собственного автономного поселения и его графическую реализацию разработанную совместно с арт-группой Киберсекта.

Событие в Facebook

Независимая книжная ярмарка «Новая Площадь»

9 сентября, 20:30. Лекторий Политехнического музея.  Новая площадь, д. ¾